Самое большое вранье в фильмах и книгах про войну — это описание ее интересно или даже любопытно. Понятно желание писателей хоть как-то придать смысл бессмысленному, смертельному и длительному процессу. Но это все большая ложь.
Война во фронтовой или даже тыловой повседневности — это зряшная интенсивность: яркие вспышки, громкие звуки и разная вонь, сопровождающая бессмысленность массовой случайной гибели, массовой пропаганды и массового оглупления.
Война — это повсеместная несправедливость, разные проявления ресентимента в целом обществе, а также подставы, кидки, вранье, глупость и нескрываемые извращения окружающих на фронте и в тылу.
Самый большой дефицит на войне — это не дефицит солдат, оружия или денег. Это не дефицит любви, веры и надежды. Это дефицит любопытства.
В своем скрытом обличье, тщательно оберегаемом сильными эмоциональными переживаниями, война — это скука, ибо она сама по себе не несет никакого любопытства. В войне не любопытны ни разрушения, ни агрессоры, ни герои сопротивления, ни жертвы-обыватели.
В войнах прошлого с прямым и непосредственным участием людей значение имели герои и полководцы в контексте их стратегических и красивых действий. Современные технологичные войны не оставляют любопытных мест ни героям, ни полководцам.
Ложь о войне также в том, что ее избегают понимать как неизменность. Любые изменения в войне оказываются вынужденными, а значит как бы в угоду врагу. А стойкость и несгибаемость, навязываемые пропагандой, — это торжество скуки. Война — это однотонная скука будней, скучные люди, скучные отношения ко всему, что раньше имело смысл и перспективу.
Вечная война — это когда скучные и не желающие меняться люди умирают или деградируют. Скука — это тупиковая экзистенция вечной войны в массовой смерти.
Война же — это принудительность транзистенции для сопротивляющейся ей экзистенции, скрываемая философией, хранимая как тайна элитой и недоступная для обывателей.
Именно транзистенция в войне любопытная, но очень жестокая. Если ты не изменился в войне, то неважно, выжил ты или умер.
Именно изменившиеся в войне — транзистенциальные герои экзистенции. Умершие за экзистенцию — уже не герои, коллективная память их уже не хранит и хранить не будет. Это обидно, но это, увы, правда, которой раньше, в предыдущих войнах, не было.
Войну изнутри интересов войны понять невозможно. Это суть реальности войны: интересы войны интересны воюющим, но неинтересны не только потомкам, но и далеким от войны современникам. Любопытство возникает, если только выйти из реальности войны. Поэтому дальше — лишь для тех, кому любопытно. А если кому все еще интересно, то дальше не очень понравиться.
Война для вовлеченных в войну
Война для вовлеченных — для воюющих на фронте, для военных экспертов и профессионалов обороны, а также для обывателей-непацифистов, рефлексирующих и преодолевающих вызвавший войну ресентимент и манипуляции пропаганды, — выглядит немного иначе.
Всякая война до 5 лет длительности имеет динамику с периодами трансформаций, затишья и допустимой смены инициатора. При этом она сохраняет возможность для вовлеченных в войну видеть интриги трансформаций, создание и применение инноваций, поединок стратегий и движение линии фронта.
Современная война, особенно война длительностью более 5 лет, — не такая как менее длительные войны и как войны прошлого. В современной длительной войне на фронте, благодаря появлению дронов, ИИ, нейросетей и т.п., наступает скука, ибо создание так называемой «кил-зоны» делает абсурдными прямые боестолкновения: ни мобилизация, ни усиление техникой или боеприпасами существенно фронтовую линию фронта не сдвигают.
Эта скука не является свойством войны вообще. Она является свойством конкретного локального пространства войны. Современная война становится скучной не потому, что в ней исчезает опасность, а потому, что исчезает стратегическая неопределенность внутри освоенного пространства войны. Когда фронт стабилизируется, разведка тотализируется, а действия становятся алгоритмизируемыми, война превращается в повторение.
То есть «туман войны» Клаузевица как понимание устарело. Люди придумали массу мониторинговых технологий, которые сильно снижают возможности скрытых стратегий и скрытых действий. Что усиливает скуку.
Многоуровневый туман войны как разная неопределенность возвращает интерес в войне. Скука войны — признак исчерпания данного пространства войны, а не войны как таковой. Современная война периодически становится скучной в каждом отдельном пространстве, но постоянно преодолевает эту скуку, совершая транзит в новые пространства противостояния.
Как только возникает новое пространство — дроны, кибервойна, космос, информационное воздействие, ИИ, диверсионные сети, экономическая война, когнитивная война, — появляются новые линии фронта, а вместе с этим возвращаются стратегия, интрига и неопределенность, что убивает скуку.
Это очень часто называют эскалацией войны, но это неадекватное понимание и название. Люди даже в войне, особенно в долгой войне, хотят не эскалации, а возвращения специфического смысла и интриги: увеличение пространств стратегии, новых уровней игры. Это расширение пространств и способов смерти возвращает смертельный интерес к войне для вовлеченных в войну.
То есть война существует не только за счет позитивных смыслов («защита», «победа», «справедливость»), но и за счет отрицательных: страха, ненависти, мести, подозрения, взаимного исключения, невозможности вернуться к миру. Эти смыслы не строят новый мир — они удерживают старый конфликт, то есть длительная война создает свою реальность.
Реальность войны искажает экзистенцию, превращая открытость существования в замкнутость выживания. Будущее становится продолжением войны, Другой — абсолютным врагом, любопытство — подозрительным и ненавистным, свобода — мобилизацией, а смысл — инструментом отрицания. Экзистенция постепенно утрачивает способность к транзиту и воспроизводит себя через ресентимент, непозитивные смыслы и расширение войны на новые сферы жизни.
Война искажает экзистенцию не только тем, что убивает людей, но и тем, что убивает возможность стать иными. Она подменяет становление повторением, любопытство — ненавистью, а будущее — бесконечным продолжением прошлого. Вовлеченные в войну оказываются вовлеченными в реальность войны.
Парадокс реальности войны в том, что она становится интересной для ресентименталов, для некрофильных патриотов и ими продвигается как милитарные субсмыслы длительной войны, создающие не любопытство, но искаженный или даже извращенный интерес у оболваненных пропагандой обывателей.
Интерес удерживает нас внутри уже существующего. Любопытствование открывает нам возможность того, чего еще нет. Война нелюбопытна, но бывает интересна. Война в агрессивном интересе уничтожает и делает невозможным любопытство. То есть война не просто бывает интересна, она делает это разрушительной и смертельной ценой.
Интерес к реальности войны сохраняется ценой последовательного уничтожения условий, делающих интерес человеческим.
То есть такой интерес оплачивается: ценой смысла — смыслы вырождаются и стают диссенсуальными; ценой будущего — будущее становится лишь продолжением войны; ценой любопытства — вместо открытости к Иному возникает ресентимент; ценой самого Иного — Другой превращается в абсолютного врага; ценой свободы — выбор заменяется мобилизационной необходимостью; ценой культуры — культура становится инструментом войны; ценой памяти — память превращается в селективное воспроизводство обиды; ценой языка — язык перестает открывать мир и начинает маркировать друзей и врагов; ценой самой экзистенции — она вырождается в дисэкзистенцию, а также ценой времени — вытеснения Эона, Хроноса и Кайроса Циклосом, где «вечная война» становится не исключением, а нормой исторического существования (Хронос — линейное, измеримое время; Кайрос — время решающей возможности, шанс; Эон — вечность или длительность; Циклос — время бесконечного самовоспроизводства войны.
Диссенсуальные смыслы войны
Как вообще возможно столь противоречивое и парадоксальное определение «диссенсуальный смысл войны»?
Это хороший вопрос, потому что на первый взгляд «диссенсуальный смысл» выглядит как contradictio in adjecto. Если смысл — это то, что позволяет объединять мир, то как может существовать смысл, который разрушает эту возможность?
Мне кажется, есть несколько возможностей.
1. Смысл не всегда интегрирует. В классической философии смысл обычно мыслится как то, что связывает, упорядочивает, делает мир общим. Но можно определить смысл нейтральнее: Смысл — это способ организации опыта и действия.
Тогда не всякий смысл создает согласие. Некоторые смыслы организуют опыт через исключение, через отрицание, через вражду. То есть диссенсуальный смысл — это не отсутствие смысла, а смысл, производящий диссенсус вместо консенсуса.
2. Он существует только внутри группы. Здесь возникает парадокс. Для самой группы этот смысл вполне консенсуален. Например: «Лучше погибнуть всем, чем уступить.» Внутри определенного сообщества это может быть объединяющим смыслом.
Но по отношению к человечеству, к будущему, к Другому этот же смысл производит лишь разрушение возможности общего мира. Поэтому он одновременно консенсуален локально; диссенсуален глобально. Это снимает логическое противоречие.
3. Онтологическая инверсия смысла. Именно здесь начинается наше транзитологическое помышление.
Можно сказать: Диссенсуальный смысл — это смысл, который обеспечивает устойчивость субъекта ценой разрушения общего пространства существования.
Он имеет смысл… но лишь пока существует враг. Если враг исчезает, исчезает и этот смысл. Он не продуктивен, а паразитичен.
4. Невозможность общего мира. Диссенсуальный смысл — это смысл, существование которого требует невозможности общего мира. Это уже не contradictio in adjecto. Это новый тип смысла.
Мы постоянно противопоставляем любопытство и ресентимент. Тогда можно разделить смыслы не на позитивные и негативные, а иначе. Транзитивные смыслы — смысловые способны изменять самого субъекта. Диссенсуальные смыслы — не открывают новую экзистенцию, а лишь усиливают уже существующую идентичность ценой:
— культурного отрицания — через практики отмены, стирания и делегитимации чужого культурного наследия;
— социальной негации — через исключение «неправильных» социальных групп, ролей, профессий и способов жизни;
— смыслового нигилизма — через отрицание ценности прошлого и будущего: бессмысленным объявляется все, что было до войны и все, что возможно после нее; подозрение распространяется не только на врагов, но постепенно и на союзников;
— некрофильного ресентимента — через превращение смерти, жертвы и разрушения в самостоятельные источники коллективной идентичности.
Все четыре процесса имеют одну общую функцию: они последовательно сужают пространство допустимого смысла.
Диссенсуальные смыслы воспроизводят идентичность посредством последовательного сужения смыслового пространства. Они не создают новые смыслы, а исключают альтернативные, пока единственно возможным не остается смысл самой войны.
То есть проблема не в том, что смыслы негативны. Проблема в том, что они онтологически непроницаемы. Они ничего не позволяют узнать. Никуда не позволяют переходить. Ничему не позволяют случиться. Они существуют только ради собственного воспроизводства. Они — смысловые симулякры экзистенциальной катастрофы.
В этом случае диссенсуальный смысл оказывается не противоречием, а особым классом смыслов — смыслом, структурно блокирующим транзит. Мне кажется, именно эта характеристика может стать для него определяющей.
И отсюда возникает некоторое переосмысление. Ресентимент — это не ненависть к Другому. Это ненависть к возможности собственного изменения.
В диссенсуальности возникает не просто некрофильный ресентимент, а некрофильная аксиология — ситуация, когда смерть, разрушение и жертва становятся высшими ценностями, а сохранение жизни, любопытство, мир и открытость начинают восприниматься как морально подозрительные. Это уже не просто психологическая характеристика, а изменение самой системы ценностей.
Диссенсуальные метастазы войны — устойчивые смысловые образования, поддерживающие войну независимо от ее первоначальных целей. Они существуют не ради победы, а ради воспроизводства дисэкзистенции.
Обыватели принципиально никогда и ни при каких обстоятельствах не могут осознать довольно сложное отношение зыбкого целого. Смысл транзитен и всегда предполагает целое, которое неустойчиво и невечно. Если смысл сохраняется лишь на уровне целого мира, то страны, материки и континенты могут оказываться диссенсуализированы.
Если смысл сохраняется лишь на уровне человечества, то нации, империи и даже цивилизации могут оказаться диссенсуализированы. Существует смысл личности, группы, общества, государства, цивилизации, человечества. Возможно, существует смысл, выходящий и за пределы человечества.
То есть диссенсуализация — это не вообще потеря смысла, это потеря мелких, частных и даже групповых смыслов, если транзит приводит к их стихийному преобразованию на более общем бытийном уровне. Даже бытие не удерживает вечный, повсеместный и необходимый смысл в контексте допустимой инобытийности и внебытийности, которые физически доказуемы, но философами игнорируются через десятки лазеек актуального и потенциального бытия при полном игнорировании бытий: божественного, нирванного, даосского, виртуального, цифрового и т.д.
Чувство транзита — это способность воспринимать изменение масштаба целого и вследствие этого различать, какой смысл еще сохраняет жизненность, а какой уже превратился в диссенсуальную инерцию. Чувство транзита иногда присуще людям, но очень редко.
Большинство людей ориентируется на уже сложившийся порядок бытия и принимает его устойчивость за универсальный закон. Поэтому они склонны воспринимать себя хранителями бытия, тогда как в действительности лишь воспроизводят его инерцию и редко замечают моменты, когда само основание смысла уже сместилось.
Люди охотно называют себя пастухами бытия, но чаще оказываются пастухами привычек. Они берегут не бытие, а его вчерашнюю форму. Именно поэтому транзит почти всегда распознается ими как утрата смысла, хотя нередко он означает лишь переход смысла на иной уровень целостности.
Диссенсуализация начинается тогда, когда сознание продолжает искать смысл на том уровне целого, который уже перестал быть исторически определяющим.
Дисэкзистенция и дискэзистенциальная пролиферация войны
Отсюда следуют несколько существенных процессов.
1. Потеря любопытствования. Ресентимент не просто не любит новое — он боится того, что может изменить его самого. Любопытство исчезает, потому что всякое Иное оказывается угрозой устойчивости дисэкзистенции.
2. Субъективная невозможность мира. Мир начинает восприниматься не как благо, а как утрата идентичности. Поэтому любой проект мира объявляется капитуляцией.
3. Утрата будущего. Будущее перестает быть новым. Оно становится лишь продолжением мести, отрицания или войны. Настоящее не производит перспективу будущего, а начинает воспроизводить само себя.
4. Самоизоляция смысла. Смыслы перестают порождать новые смыслы. Они начинают лишь подтверждать друг друга. Возникает замкнутая смысловая экосистема.
5. Дисэкзистенция и дисэкзистенциальная пролиферация. Поскольку выйти невозможно, остается только расширяться. Не развитие, а разрастание. Не переход, а захват новых областей жизни. Именно поэтому война проникает в образование, культуру, религию, экономику, семью, язык.
Дисэкзистенция — это такой способ существования, который способен воспроизводить себя лишь через отрицание, разрушение и невозможность перехода. Она не открывает новых горизонтов бытия, а лишь расширяет пространство собственной замкнутости.
Дисэкзистенциальная пролиферация войны — процесс, в котором война воспроизводит и расширяет дисэкзистенцию, осуществляет вместо ошибочно понимаемой эскалации — экспансию войны за счет расширения негативных смысловых пространств, негативно-смысловое масштабирование пропаганды, вовлечение новых социальных групп в войну. Это чисто экзистенциальный, но многоуровневый процесс. Смысловой рак войны за счет непозитивных смыслов — диссенсуальные метастазы войны в дисэкзистенции.
У Хайдеггера есть понятие неподлинного бытия (Uneigentlichkeit). В повседневной жизни человек почти всегда бежит от своей истинной экзистенции в безличный мир Das Man (толпа, «как все»). В этом состоянии экзистенция «искажается», затушевывается и скрывается за банальностями. Однако Хайдеггер не исследовал ни массовость, ни глубину этого социального явления, особенно в войне. Его «Чёрные тетради» (нем. Schwarze Hefte) в повседневности войны показали его как ресентиментала, а не философа.
У Хайдеггера есть понятие Destruktive Sorge (Деструктивная забота). Хайдеггер сам активно использовал метод «деструкции» (Destruktion) истории онтологии, но в позитивном ключе (как очищение). Мы же утверждаем, что для экзистенции самой себя недостаточно, нужна транзистенция вне, извне или вовне ее.
В дисэкзистенции некропространства экспансируют мощнее и быстрее биопространств. Некрополитика вытесняет биополитику. В дисэкзистенции не просто сломлены любовь и надежда, но уничтожено ненормативное мышление, ресентиментализированы воля и патия, сужена вера — иногда даже у благородных и мыслящих людей. В дисэкзистенции уничтожен драйв транзита: любопытство разрушено в угоду интересам. Мимолетная скука экзистенции превращается в дисэкзистенциальное тягостное уныние.
На войне возникает так называемый дисэкзистенциальный интерес — это не любопытство, не забота о бытии, это презрение и ненависть к экзистенции. Хайдеггер переворачивается в гробу. 🙁
Например, особый некрофильный патриотизм Украины: «Наша задача – пережить Россию хотя бы на полчаса. И это будет нашей победой». Вот это есть диссенсуальный смысл и формируемая им дисэкзистенция, неспособная выйти в транзит и субъективно не подлежащая транзитированию. Это не просто философский абсурд, это возводимый в ранг государственной политики абсурд общей Смерти.
В философии Дугина Россия — это инструмент абсолютного отрицания современного западного мира. Она жертвует конкретным бытием (экономикой, институтами, человеческим комфортом) ради удержания связи с чистой метафизической бездной («Ничто»), из которой, по мнению философа, только и может начаться спасение человечества от глобализма. Это уже метафизический абсурд, оправдываемый философски.
Война украинского политического абсурда Смерти против политизированной российской философии метафизической бездны «Ничто» — это зеркальная дисэкзистенция, не подлежащая транзитированию.
Приведенные примеры можно рассматривать как два различных режима одной и той же дисэкзистенциальной структуры. Обе страны рассматривают экзистенциальный крах как возможный финал войны, а дисэкзистенцию как повестку дня «вечной войны», причем одновременно. Дисэкзистенциальная логика: мы возможно будем существовать, если перестанем существовать. «Вечная война» — диссенсуальный смысл, фактически ложь.
В одном случае государственная политика строится вокруг логики: «лучше погибнуть позже врага, чем искать иной способ существования». Здесь война становится самостоятельной ценностью. В другом случае политико-философская конструкция может представлять разрушение существующего мирового порядка как условие будущего спасения. Тогда отрицание приобретает метафизический статус.
Мыслительно важно не то, что эти конструкции различны по содержанию, а то, что обе делают невозможным транзит. Они не допускают выхода за пределы собственной логики, поскольку всякая альтернатива объявляется предательством, слабостью или утратой высшего смысла.
Любая война, которая начинает воспроизводить себя через дисэкзистенциальную пролиферацию, перестает быть лишь вооруженным конфликтом. Она превращается в механизм производства диссенсуальных смыслов, которые переживают саму войну и продолжают определять общество после прекращения боевых действий.
Именно это отличает длительную войну от обычной, которая ведется уже не столько за территории, сколько за способы существования людей. Здесь наша категория дисэкзистенциальной пролиферации выглядит более общей, чем привычное понятие эскалации. Она описывает не рост насилия, а разрастание такого способа существования, который становится самоподдерживающимся и сопротивляется любому выходу из собственной логики.
Именно так мы получаем главный вывод: Дисэкзистенция — это не просто негативное существование. Это существование, субъективно неспособное к транзиту.
Если транзит — это способность выйти за пределы данного способа существования, то утрата транзита означает запирание экзистенции в самой себе. Тогда ресентимент перестает быть эмоцией и становится способом бытия.
Если принять это, то можно дать и исторически-цивилизационное определение: Дисэкзистенция — это экзистенция, утратившая способность к транзиту и потому вынужденная воспроизводить себя посредством отрицания позитивных и экспансии негативных смыслов.
Если экзистенция без транзита не может измениться, то она начинает имитировать изменение. Она постоянно говорит об обновлении, прорыве, победе, исторической миссии, но в действительности лишь бесконечно воспроизводит один и тот же смысловой узел.
То есть возникает явление, которое можно назвать псевдотранзитом. Это чрезвычайно характерно для длительных войн. Каждая новая мобилизация, новая пропагандистская кампания, новый символ, новый враг преподносятся как начало нового этапа. Но онтологически ничего нового не происходит. Происходит лишь повторение. Субъект убежден, что движется вперед, тогда как воспроизводит собственную замкнутость.
Историческая ловушка
Интересная война — это война интересов. Тут происходит инверсия понимания названия работы. Такой интерес не рождает будущего. Он лишь поддерживает дисэкзистенцию и потому ведет к взаимной деградации, разрушению и, в пределе, к взаимной смерти.
Эту цепочку я бы записал так: утрата транзита — ресентимент — дисэкзистенция — дисэкзистенциальная пролиферация — псевдотранзит — историческая ловушка.
Последнее понятие — историческая ловушка — кажется мне особенно важным. Это состояние, когда общество уже не может перейти к иной форме существования не потому, что ему мешает внешний враг, а потому, что сама дисэкзистенция и поддерживающая ее структура диссенсуальных смыслов делает всякий транзит субъективно невозможным. Именно тогда война перестает быть средством и становится средой существования.
Экзистенциальная победа в войне означает достижение доминирования над врагом — это временно, сомнительно и не всегда перспективно. Транзистенциальная победа в войне — это такое изменение себя (своей группы), которое позволяет создать свой мир лучше довоенного с нашей точки зрения, независимо от доминирования над врагом.
Экзистенциальная победа зрима. Она становится событием истории, основанием коллективной идентичности, источником героических образов, политической легитимации и пропаганды. Она стремится быть рассказанной и запомненной.
Транзистенциальная победа почти незрима. Она не столько побеждает врага, сколько изменяет само пространство возможного. Поэтому ее трудно опознать как победу. Она редко становится основанием коллективной идентичности, не нуждается в героях, плохо поддается политизации и почти не производит исторических нарративов. Ее следы обнаруживаются не в памятниках, а в изменившемся мышлении, в переходе к Иному.
Мир есть результат сложного блага в невоенной перспективе, что придумано и внедрено из любопытства Иного. Нюрнбергский процесс после Второй мировой войны — нелюбопытный, неблагородный, нерефлексивный, не создающий перспективы. У каждого из участников войны — рыльце в пушку, скелеты в шкафу. Почему Вторая мировая война произошла и сколько она длилась — это до сих пор вранье, искажение и неадекватность. Мы не можем осознанно воевать, мы не поняли прошлые войны.
История помнит главным образом экзистенциальные победы. Но цивилизацию изменяют прежде всего транзистенциальные победы. Чем значительнее транзистенциальная победа, тем меньше вероятность, что она будет осознана современниками как победа. Из этого следует почти парадокс. Экзистенциальная победа стремится стать памятью. Транзистенциальная победа стремится стать новой реальностью. Когда это удается, память о ней оказывается уже не нужна.
Наиболее значимые исторические изменения не имеют нарративов. История рассказывает о победах. Транзит изменяет саму возможность рассказывать историю.
Однако бывают войны, где дисэкзистенция двух воюющих сторон приносит и экзистенциальное, и транзистенциальное поражение. Именно такие дисэкзистенциальные войны создают историческую ловушку, темное время истории.
Экзистенциальная война — когда возможны победа и поражение, а после войны возникает новая идентичность. Транзистенциальная война — когда главным результатом становится изменение самого пространства истории, даже если это почти никто не осознает. Дисэкзистенциальная война — когда невозможны ни экзистенциальная, ни транзистенциальная победы. Обе стороны воспроизводят собственную дисэкзистенцию и взаимно блокируют появление нового исторического пространства.
Историческая ловушка — это ситуация, когда обе стороны способны лишь проигрывать по-разному. Историческая ловушка — это господство Циклоса и разрыв с Эоном. Потому как Эон допускает качественные изменения, накопления смысла и не сводится к повторению. «Вечная война» — лживая и разрушительная попытка достичь Эона. История перестает порождать Кайрос и утрачивает направленность Хроноса. Она начинает воспроизводить один и тот же конфликт, меняя лишь его формы и участников.
«Историческая ловушка» — это уже не просто длительная война. Это особое состояние истории, когда сама возможность исторического выхода оказывается утраченной, потому что исчезают субъекты, способные к транзиту, а оставшиеся субъекты могут лишь воспроизводить диссенсуальные смыслы и углублять взаимное поражение.
Массовый зеркальный ресентимент как злоба коллективной памяти приводит к полному исчезновению исторического стыда у каждого ресентиментала. Зато потом никто из потомков не скажет, что в исторической ловушке жили и воевали ресентименталы или клинические идиоты, ибо «темное время истории» порождает забвение многого.
Никто ведь не помнит, кто там жил в «темных веках» (период в Западной Европе с V по X век), ибо памяти о них не сохранилось. Можем делать в нынешней дисэкзитенциальной войне какую-угодно глупость, кроме ядерной войны. Потом все равно никто не вспомнит.
Исторический стыд — это способность общества судить себя глазами будущего. Это добровольная ответственность перед потомками. Историческая ловушка начинается тогда, когда эта способность атрофируется. Общество перестает спрашивать: «Что скажут о нас потомки?» и начинает спрашивать лишь: «Как победить сейчас?»
Массовый зеркальный ресентимент разрушает исторический стыд, потому что превращает прошлое в бесконечное оправдание настоящего, а будущее — в продолжение мести. Там, где исчезает исторический стыд, исчезает и возможность самотрансценденции общества.
Историческая ловушка производит не память, а забвение. Потомки обычно помнят катастрофу, но перестают помнить внутреннюю логику, людей и мотивы, которые сделали ее возможной. История сохраняет руины, но теряет лица.
Атрофирование исторического стыда — не причина исторической ловушки, а ее симптом. Когда общество перестает стыдиться перед будущим, это означает, что оно уже перестало считать будущее своим собеседником. Оно осталось наедине с настоящим, замкнутым в Циклосе войны и ресентимента.
Историческая ловушка начинается не тогда, когда общество перестает бояться будущего, а тогда, когда оно перестает его стыдиться.
Шанс
Ни одна из сторон войны, вероятно, не достигнет той победы, ради которой вступила в войну. В условиях дисэкзистенции победа перестает быть результатом войны и становится способом интерпретации ее последствий. Каждая сторона назовет победой такое послевоенное существование, в котором сумеет продолжит довоенную идентичность.
В длительных войнах побеждает не тот, кто достигает цели, а тот, кто успешнее переименовывает разрушительный исход в победу. Конец длительной войны — это соревнование не побед, а интерпретаций поражения.
Меня спросят: так что, шансов нет? Есть песня, которая звучит в знаменитом советском двухсерийном мультфильме «Остров сокровищ» (1988 год): «Шанс! Он не получка, не аванс. Он выпадает только раз…»
Шанс — Кайрос в экзистенции. История знает множество примеров, когда глубокие общественные изменения происходили после катастроф. Шанс (Кайрос) не возникает внутри дисэкзистенции. Он приходит либо извне, либо после распада самой дисэкзистенциальной структуры за счет умышленного разрушения дисэкзистенциальных общностей до костей, до руин, до забвения.
Коллективное забвение — новое понятие теории коллективной памяти. Теория коллективной памяти (например, работы Морис Хальбвакс и Ян Ассман) почти всегда рассматривает память как условие идентичности. Мы предлагаем симметричное понятие. Коллективное забвение — это не потеря памяти, а сознательное или исторически вынужденное разрушение тех коллективных смыслов, которые делают транзит невозможным.
То есть забвение оказывается не противоположностью памяти, а условием новой памяти. Я бы даже различил два вида забвения: пассивное забвение — память просто исчезает; транзитивное забвение — общество утрачивает именно те смысловые конструкции, которые удерживали его в дисэкзистенции.
Тогда возникает парадокс. Иногда общество способно помнить факты лишь после того, как забудет смыслы, которыми эти факты были окружены. Это гораздо глубже, чем просто «забыть войну». Разрушенная экзистенция возрождается через забвение дисэкзистенции, через внедрение перспективных смыслов вместо диссенсуальных.
История показывает, что одни общества действительно выходили из разрушительных идеологий после почти полного краха, тогда как другие проходили через глубокие реформы, смену поколений, культурную переработку прошлого или внешнее давление без полного физического уничтожения общества.
Чем глубже укоренена дисэкзистенция, тем более радикального разрушения ее смысловых структур требует появление нового Кайроса. Разрушение может быть материальным, институциональным, культурным или символическим, но оно должно лишить дисэкзистенцию способности к самовоспроизводству.
Решающим становится не степень физического разрушения, а разрушение самовоспроизводящейся системы смыслов. Именно тогда коллективное забвение можно понимать не как амнезию, а как освобождение пространства для новой экзистенции. Ресентиментальная память токсична сквозь поколения, Шанс — лишь через транзитивное забвение.
Транзит в забвении — это небольно. Входить в историю не обязательно с парадного входа. Жаль только обывателей погибнет очень много, во всем мире, не только в Украине и в России. И деморализованных войной жаль.
Жаль Украину и Россию, и это одна и та же жалость. Жаль США и Китай, и это одна и та же жалость. А вот Европу почему-то никому не жаль. Европа будет долго все помнить и долго корчиться в муках.
Не зависящая от прошлого перспектива, питаемая преимущественно любопытством, — это самое позитивное будущее, которое бывает. Все остальное — это злобное прошлое или скучное и унылое настоящее.
Пытаться любопытствовать в войне, упорствуя в интеллектуализме, — это ратовать за транзит независимо от превратностей бытия. Интеллект на войне придумывает благо послевоенного мира — ни против кого, за всех.
Войны в преддверии Сингулярности вообще парадоксальны. В таких войнах не только нации, но империи и союзы стран проиграют. В них даже человечество в одиночестве проигрывает.
Предсингулярная война интересна тем, что порождает внебытийное любопытство Сингулярности, а не Смерть или Ничто. Выйти в Постсингулярную многомерность или Своеобразие человеку вместе с нечеловеческим ИИ — разве это не любопытно?
Не ИИ войдет в человеческую экзистенцию, а человек выйдет в транзистенцию вместе с ИИ. В Сингулярности экзистенция устремляется в транзистенцию. Вот это по-настоящему любопытно.
