Спустя 81 год после Второй мировой войны подъем немецкой АдГ возродил давние страхи по всей Европе. Основатель Geopolitical Futures Джордж Фридман рассуждает об угасании унаследованного чувства вины, миграции, национальных интересах и возвращении более раздробленного европейского порядка.
Немыслимое становится мыслимым
Кристиан Смит: Крайне правые набирают силу в Западной Европе. Партия "Альтернатива для Германии", или АдГ, впервые победила на земельных выборах в Германии, набрав около 44 процентов голосов, что более чем вдвое превышает результат партии, занявшей второе место, и намного превосходит прежний рекорд самой АдГ. Возможно, она не сможет сформировать коалиционное правительство. Марин Ле Пен лидирует в опросах за семь месяцев до президентских выборов во Франции, а британская Reform UK Найджела Фараджа идет вровень с правящей Лейбористской партией. Переживает ли Европа важный геополитический момент или мы забегаем вперед?
Еще недавно подъем крайне правой партии в послевоенной Европе казался почти немыслимым. Что изменилось?
Джордж Фридман: Немыслимое теперь стало мыслимым. Германия и Европа разительно изменились. Долгое время Европа ассоциировалась с НАТО, хотя альянс охватывал лишь часть гораздо более крупного континента, и предполагалось, что у его участников будет общее понимание военных вопросов. Европейский союз также пытался создать для своих членов общую европейскую экономику.
Но эти страны оставались нациями. У них разные языки, разная история и долгая память о вражде друг с другом. Европейская интеграция была попыткой сохранить независимые нации, преодолев при этом присущий им антагонизм с помощью создания своего рода псевдогосударства. Тем временем после Второй мировой войны Соединенные Штаты через НАТО включились в обеспечение безопасности Европы, чтобы сдерживать русских.
Сегодня, какую бы угрозу ни представляла Россия, ей не удалось победить Украину, и она явно не в состоянии вторгнуться в Польшу. Это дает европейским странам свободу, которой у них долгое время не было. Они снова могут задаваться вопросом, в чем состоят британские интересы, как они соотносятся с ирландскими и чем французские интересы отличаются от немецких.
Много лет считалось, что немцы не вправе отстаивать собственный национальный интерес из-за зверств, совершенных их страной во Второй мировой войне, — не только Холокоста, но и жестоких оккупаций и войн, которые вела Германия. Однако с окончания войны прошел 81 год. Людям, участвовавшим в ней, тогда было от семнадцати до двадцати с лишним лет, и почти никого из того поколения уже не осталось.
Последующие поколения не имели отношения ни к нацистской Германии, ни к оккупации Франции, ни к Холокосту. Кто-то из них неизбежно говорит: "Мы не отвечаем за то, что сделали наши деды или, возможно, прадеды. Мы — немцы, наш язык — немецкий, и у нас есть общие интересы, как у Франции, Великобритании и Польши. Мы вправе их отстаивать".
Они утверждают, что Германия последовательно подчиняла свой национальный интерес якобы общеевропейскому, хотя у Европы никогда не было единого национального интереса. Как это бывает после войн и других исторических потрясений, новое поколение больше не принимает на себя ответственность за прошлое и хочет вернуть Германии статус национального государства с собственными интересами.
Почему этот результат важен — и почему его не стоит переоценивать
Джордж Фридман: АдГ не получила большинства. Это были региональные выборы, и даже на них партия набрала менее 50 процентов. Первое место в регионе, который прежде входил в состав Восточной Германии, имеет значение, но не означает коренного преобразования Германии.
Европейцам, которые от родителей и дедов знают, что когда-то означала мощь Германии, это может казаться ужасным — почти возвращением преступников. Такая реакция понятна. Родные рассказывали им страшные вещи о немцах, и все это было правдой. Но одни поколения уходят, а им на смену приходят другие — те, кто считает, что не совершал этих преступлений, что Германия заплатила за содеянное и теперь к ней следует относиться как к любой другой нации, имеющей право на собственные интересы.
Это порождает культурный кризис в Европе. На континенте до сих пор живо представление, что из-за своего прошлого Германия должна оставаться нацией второго ряда, тогда как набирающая силу часть немецкого общества отвергает такой статус. И все же нам не следует преувеличивать значение этих выборов. Они прошли в одном регионе бывшей Восточной Германии, АдГ не получила большинства, а в выборах участвовало несколько партий.
По-видимому, ясно одно: Германия будет все более четко формулировать собственный национальный интерес. Думаю, Дональд Трамп отчасти предвидел это, когда стал отдаляться от НАТО. Соединенные Штаты были силой, которая задавала альянсу единый курс, однако из-за геополитических изменений НАТО устарело.
Поэтому результат выборов одновременно и важен, и менее важен, чем утверждают некоторые. Это не возвращение нацистов. Это требование нынешнего поколения немцев освободиться от унаследованного чувства вины, как свободны от него другие европейцы, и следовать национальным интересам во внешней политике.
Я определенно не друг нацистов. Оба моих родителя пережили Холокост и концлагеря. Но я также понимаю, что сегодняшние немцы — не те люди, которые отправили их в эти лагеря. В конечном счете немецкое государство будет существовать и отстаивать свои интересы.
Если бы Европа действительно могла действовать сообща, ее страны, возможно, решили бы, что континент, состоящий из десятков наций, не может позволить себе постоянные конфликты, когда Китай и Соединенные Штаты сильны, а Россия сохраняет свое присутствие. Но это маловероятно. Германия — крупная экономическая и в определенной степени военная держава, хотя и не самая сильная в регионе. Ее возвращение оживит в памяти все истории, которые деды в соседних странах рассказывали своим внукам.
Миграция и национальная идентичность
Кристиан Смит: В земле Мекленбург-Передняя Померания, входившей в состав Восточной Германии, приближаются новые выборы, и АдГ лидирует в опросах. На востоке партия традиционно выступает лучше, чем на западе. Что стоит за ее подъемом? И объясняют ли схожие факторы силу правых в Великобритании и Франции, где Марин Ле Пен уже много лет остается заметной политической фигурой?
Джордж Фридман: Один из важных факторов — неконтролируемая миграция. Эти европейские страны относительно невелики, и с глобальной точки зрения их население немногочисленно. Европейские правительства, чья политика во многом формировалась под влиянием Европейского союза, допустили значительную миграцию. Миграция всегда создает некоторую социальную напряженность; Соединенные Штаты тоже неоднократно с этим сталкивались.
В Европе проблема дошла до того, что некоторые люди почувствовали: их национальную культуру объявляют нелегитимной. Я не имею в виду, что культура была "загрязнена". Просто в страны пришли другие культуры. В глазах некоторых то, что долгое время считалось нормальным, теперь могло выглядеть как неуместная попытка навязать приезжим местные порядки. Из-за этого некоторые граждане почувствовали себя чужими в собственных странах.
АдГ выступает против иммиграции, и это один из факторов, сплачивающих ее сторонников. Интересы Франции и Германии сильно различаются, однако эти движения объединяет опыт потрясений, вызванных массовой миграцией, — с ними сталкивались и Соединенные Штаты.
Так рассуждают сами правые: "Я немец, я говорю по-немецки; вы не немцы, так что же вас здесь так много?" Подобная реакция возникает во многих странах. Во многом европейские правые опираются на неприятие миграционной политики, которую люди считают навязанной им. Стремление сохранить немецкую, французскую или британскую культуру другие нередко называют расизмом. Сами правые считают, что большой приток иммигрантов, принесших собственную культуру, в определенной мере ослабил эти национальные культуры.
Люди образуют сообщества с общими правилами и обычаями. Когда множество приезжих сохраняют собственную культуру и, как кажется, не хотят приспосабливаться к национальным нормам, это становится предметом политических споров. Я родился в Венгрии и смог стать американцем, соблюдая американские культурные нормы. Европейцы столкнулись со своей разновидностью этой проблемы.
Поэтому, когда эти партии говорят о национальных интересах, они действительно имеют в виду национальные интересы — например, немецкие. Но это не обязательно означает нарушение норм либеральной демократии. Справедливо будет сказать, что миграция дорого обошлась этим обществам.
АдГ, Россия и война в Украине
Кристиан Смит: АдГ особенно сильна в Восточной Германии, которая во время холодной войны находилась в советском блоке. Она относится к России благосклоннее большинства других немецких партий и хочет отменить санкции и восстановить более тесные отношения. Подобные настроения заметны и в других странах среди европейских правых популистов. Что усиление АдГ означало бы для отношений с Россией и европейского единства?
Джордж Фридман: Я не согласен с предположением, что советская оккупация сделала восточных немцев дружелюбными к России. Они знали, как экономически и социально развивалась Западная Германия, и понимали, что им не позволили развиваться так же. Русские эксплуатировали их, боялись их и оккупировали.
Более благоприятному отношению к России способствовали крах коммунизма, уход России из региона и возникновение российской идеологии, согласно которой государство решительно действует в собственных интересах, как оно их понимает. Некоторые европейцы теперь хотят вернуться к порядку, существовавшему до того, как Первая мировая война его разрушила, — порядку, при котором нации открыто имели и отстаивали собственные интересы.
С этой точки зрения некоторые представители европейских правых считают попытку России вернуть Украину, которая когда-то входила в состав России, хотя едва ли была этим довольна, стремлением восстановить свое национальное государство. Многие в Европе и Соединенных Штатах считают нападение на Украину войной против суверенной страны. Часть правых вместо этого сравнивает его с Гражданской войной в США, когда Соединенные Штаты не позволили отделявшемуся Югу выйти из их состава и вернули его. Уместна ли эта аналогия — не суть важно; они придерживаются такой точки зрения и уважают Россию за то, что она действует исходя из нее.
Французский национализм уже давно столь же напористо отстаивает интересы Франции, в том числе в период распада ее глобальной империи. Германия, в свою очередь, оставалась раздробленной до конца XIX века и с трудом добивалась объединения в Европе, где господствовали другие державы. Теперь национализм вновь заявляет о себе. Некоторые видят во Владимире Путине не коммуниста и не империалиста, а лидера, который пытается сохранить историческое устройство своей страны. Это соответствует их собственному представлению о национальном суверенитете.
Наблюдается движение назад, к порядку, разрушенному мировыми войнами и Советским Союзом. Разновидности этого настроения я вижу и у левых, и у правых.
Европа после утраты американского стратегического зонтика
Кристиан Смит: Франция и Германия — две ведущие державы Европы. Может ли победа Марин Ле Пен в сочетании с усилением АдГ коренным образом изменить геополитику континента?
Джордж Фридман: Прежде чем возвращаться к довоенной реальности, вспомните: после Второй мировой войны европейская геополитика была подчинена национальному интересу США. Советский Союз был силен и угрожал Западной Европе, но это была также атлантическая Европа — регион, чьи империи создали первую глобальную систему. Нидерланды, например, контролировали огромные территории в Азии. Одним из важнейших событий 1945 года стало не просто окончание войны, но и крушение европейской имперской системы.
Американские стратеги смотрели на карту и опасались, что, захватив атлантические порты, такие как Гамбург, Бремен и Кале, русские смогут вывести в Атлантику флот, способный бросить вызов Соединенным Штатам. В конце XIX века Альфред Тайер Мэхэн утверждал, что господство на море является основополагающим интересом США, охватывающим и Атлантический, и Тихий океаны.
Немецкие подводные лодки бросали вызов Соединенным Штатам в обеих мировых войнах. Америка не вступала в Первую мировую войну, пока немецкие субмарины не начали топить суда, и не вступала во Вторую мировую войну против Германии, пока та не объявила ей войну. До этого Вашингтон поддерживал Великобританию по ленд-лизу. В соглашении было секретное положение: если Британии придется капитулировать, британский флот уйдет в Канаду, а не достанется немцам.
Та же логика определяла американскую стратегию во время холодной войны. Если бы русские перерезали атлантическую линию снабжения, американские войска в Европе нельзя было бы снабжать или усиливать. Вашингтон преподносил сдерживание как нравственное стремление не допустить, чтобы коммунизм угнетал Европу, — и так оно и было. Но это был и необходимый стратегический шаг: российский флот, действующий из атлантических портов, мог бы бросить Соединенным Штатам вызов на море, а Вашингтон не хотел еще одного прямого столкновения.
После краха России, когда от нее уже не могла исходить такая угроза, Соединенные Штаты неизбежно в значительной степени утратили интерес к тому, чтобы сохранять контроль над Западной Европой, много тратить на ее оборону и отправлять для ее защиты одно поколение военнослужащих за другим. Трамп, возможно, ускорил сокращение американского участия, но оно произошло бы в любом случае.
После этого Европа осталась предоставлена самой себе. Ее нации начали говорить: "Мы не европейцы, мы — французы", "мы — британцы" или "мы — немцы". Французы всегда это знали. Англичане поняли, что они не европейцы; они захотели вернуть фунт. Теперь немцы говорят, что они немцы, а не европейцы. Русские говорят, что не стремятся завоевать Европу, а хотят сохранить то, чем когда-то обладали.
Я согласен не со всеми этими утверждениями. Я описываю происходящее. Европа переживает возрождение порядка, существовавшего до Второй мировой войны и холодной войны, когда господствовали национальные интересы. Когда-то европейцы безжалостно воевали друг с другом во имя этих интересов. Сегодня остается надеяться, что и у Франции, и у Германии могут быть национальные интересы и что они не столкнутся. В последний раз, когда Европа жила по таким правилам, ничем хорошим это не закончилось. В этом заключается опасность, даже если логика национального интереса по-прежнему сохраняет силу.
Могут ли национальные интересы сосуществовать с НАТО?
Кристиан Смит: Некоторых европейцев беспокоит, как избиратели этих партий смотрят на войну в Украине и отношения с Россией. Может ли стремление к национальным интересам привести к более дружественным отношениям с Россией, или дело совсем не в этом?
Джордж Фридман: Это зависит от того, чего, по мнению каждой страны, требуют ее национальные интересы. Соединенные Штаты заставили занятые ими после Второй мировой войны части Европы подавить конкурирующие интересы, и европейцы охотно это приняли, поскольку помнили, насколько жестоко они воевали. НАТО было искусственным образованием, объединившим государства, которые не только сражались друг с другом, но и стремились оккупировать значительную часть Европы и мира.
Если убрать изначальную причину всестороннего участия США — Россию как агрессивную и боеспособную военную державу, — картина меняется. В конце Второй мировой войны Россия именно такой и была. Но теперь Соединенные Штаты видят, что Россия не смогла захватить Украину, не говоря уже обо всей Европе. По мере того как с Европы снимаются американские ограничения, вновь проявляются старые разногласия. Страны спрашивают, почему они должны согласовывать внешнюю политику с соседями, с которыми у них нет ни общего языка, ни общих интересов.
После холодной войны Европа стала менее идеологизированной в том смысле, что Россию уже не везде считают коммунистическим чудовищем. Некоторые видят в ней потенциального союзника. Если американцы отступят, останутся прежние европейские страны с прежними привычками: они начнут с опаской относиться друг к другу и пойдут каждая своим путем.
Может ли Европейский союз удержать их вместе? Я смеюсь, когда слышу выражение "коалиция желающих". Коалиция существует лишь тогда, когда ее участники действительно действуют сообща. Европейцы употребляют этот термин, чтобы скрыть отсутствие настоящей коалиции. Что представляет собой НАТО без американцев? Объединятся ли Великобритания, Франция и Германия вокруг единой внешней политики? АдГ утверждает, что нет. Франция давно была трудным партнером в НАТО, а Brexit показал, что Великобритания держится особняком.
Польша смотрит на запад, в сторону Германии, и на восток, в сторону России, и спрашивает, не повторяется ли история. Россия говорит, что Украина была частью "святой России-матушки", и хочет вернуть ее. В некотором смысле Европа движется назад, к прошлому, которое, возможно, укоренено глубже, чем порядок последних 80 лет. Этот период, возможно, был своего рода сомнамбулизмом. Теперь старая Европа возвращается.
Кристиан Смит: "Сомнамбулизм" — тревожный образ для Европы: он напоминает о книге, посвященной тому, как великие державы мало-помалу втянулись в Первую мировую войну. Кроме того, Европа перевооружается. Польша и Германия тратят на вооруженные силы на сотни миллиардов больше. Насколько эти усилия зависят от единства Европы или НАТО и угрожает ли им подъем правых популистов?
Польша и новая стратегия США в Европе
Джордж Фридман: Нам следует перестать говорить о "Европе" так, словно это государство. Это континент. Вместо этого посмотрите на немецко-французские и немецко-польские отношения, а также на отношения Великобритании с континентом.
Соединенные Штаты теперь хотят разместить войска в Польше на постоянной основе и ищут базы, где могли бы жить семьи военнослужащих, как когда-то американцы жили в Германии. Вашингтон по-прежнему не доверяет России. Причина не в идеологии — он просто ей не доверяет. Соединенные Штаты также не видят ни необходимости в том, чтобы страны к западу от Польши самостоятельно противостояли России, ни способности этих стран к этому.
Польша находится на восточном рубеже коалиции, противостоящей России, и Вашингтон пообещал значительные финансовые вливания, чтобы помочь Польше наладить производство оружия. Американцы не ушли из Европы. Они лишь больше не пытаются прежде всего объединить весь континент в нечто, что не станет воевать само с собой и сможет противостоять нападению извне. Теперь они действуют исходя из собственных опасений по поводу России, а Польша служит базой этой стратегии.
Это одна из причин, по которым я еду в Польшу. Польско-американские отношения развиваются великолепно. Германия недовольна. К западу от нее находится Франция, к востоку — Польша, а Польша больше не слаба. Возникает новая геополитика.
Говорят, Генри Киссинджер спрашивал, кому ему звонить, если он хочет поговорить с Европой. Единого телефонного номера нет, потому что существуют национальные государства. Значение АдГ не в том, нравится мне эта партия или нет. Оно в том, что партия склоняется к представлению о Германии как об отдельной нации — не Франции, Великобритании или Польше, а именно Германии.
Европейский союз — еще одна разновидность коалиции желающих. Его члены будут оставаться в нем, пока им это выгодно; если выгода исчезнет, они могут и не остаться. Великобритания ушла.
Венгрия меняет курс
Кристиан Смит: АдГ отражает убеждение в том, что представления Германии, сложившиеся после холодной войны, могут измениться. Однако Венгрия, по-видимому, движется в противоположном направлении. После того как правительство Виктора Орбана утратило власть, отношения Венгрии с Россией ухудшились, а на этой неделе были высланы около десяти российских дипломатов. Что это означает для Венгрии, России и остальной Европы?
Джордж Фридман: Политика Орбана была антиевропейской в том смысле, что он не доверял другим европейским странам, в том числе Германии. Его позиция состояла из двух частей. Во-первых, Венгрия не могла доверять своим предполагаемым европейским партнерам, поскольку каждая страна в конечном счете действовала в собственных интересах. Во-вторых, американцы не собирались безрассудно бросаться в войны, а Венгрия не могла бы победить Россию, если бы та снова пришла. С учетом опыта 1956 года его ответ заключался в том, чтобы достичь взаимопонимания с Москвой: сегодняшние русские не коммунисты, поэтому Венгрия может иначе выстраивать отношения с ними.
Из-за этого Венгрия оказалась за пределами европейского мейнстрима: такой подход, казалось, нарушал основополагающие европейские принципы. Затем Орбан проиграл выборы, и к власти пришло проевропейское правительство, которое хотело, чтобы Венгрия присоединилась к "желающим". Это правомерный выбор. Но Венгрия возвращается к европеизму как раз тогда, когда другие страны начинают перенимать политику национальных интересов, которой придерживался Орбан.
Кристиан Смит: Каковы будут последствия этого разворота?
Джордж Фридман: Влияние Венгрии на Европу ограничено. В стране около девяти миллионов жителей. Исторически она входила в Австро-Венгерскую и другие империи, ее завоевывали турки; независимой она была лишь в отдельные периоды. Ее население говорит на неиндоевропейском языке, который в некоторых отношениях ближе к монгольскому, чем к какому-либо другому. Это кардинально отличает Венгрию от соседей. Венгрия всегда стояла особняком.
Я вырос в венгерской семье. Венгерский был моим первым языком, и я по-прежнему свободно на нем говорю. Это совершенно особое место с уникальной историей. Венгры получили много Нобелевских премий, что говорит о выдающихся способностях населения, но стране никогда и ни с кем не бывает вполне комфортно.
Поэтому пример Венгрии не позволяет понять, каким путем, скорее всего, пойдут другие. Это уникальная нация. Меня ничто не связывает с ней, кроме моего прошлого, и я считаю ее чрезвычайно интересным исключением, которое, к сожалению, имеет очень небольшое значение для региона в целом.
Кристиан Смит: Была ли Венгрия столь заметна в геополитических дискуссиях последних 10 или 15 лет главным образом потому, что Орбан шел против общего течения в Европе?
Джордж Фридман: Да. Такое течение существовало — вера в то, что порядок, навязанный Соединенными Штатами, был для Европы постоянной и единственно возможной реальностью. Европа никогда не была по-настоящему единой; отдельные страны продолжали маневрировать, хотя и в небольших масштабах. Пока существовал коммунизм, антикоммунизм помогал удерживать их вместе.
Затем произошли две вещи: коммунизм пал, а Россия не смогла победить Украину. Украина, ради бога, — за пять лет Россия так и не победила ее. Российскую угрозу Европе всегда преувеличивали. Люди говорят о "гибридной войне", но я не знаю, что это означает, помимо диверсий и пропаганды. Страх перед Россией остается глубоко укорененным, и это одна из последних сил, которые все еще связывают европейские страны.
По мере того как немецко-французские отношения становятся более напряженными, мы видим возвращение старой Европы. Она никогда не исчезала, просто какое-то время ее подавляли. Права АдГ или нет, но ее посыл таков: Россия — часть Европы. Она больше не коммунистическая, сегодня она относительно слаба, а в будущем станет сильнее, поэтому Германии следует рассмотреть возможность иных отношений с ней.
Поляки слышат это и отвечают: "Вы с ума сошли? Русские — наши непосредственные соседи". Американцы говорят: "А мы вас профинансируем, Польша. Наслаждайтесь". Таков новый геополитический ландшафт Европы.
