На саммите НАТО в Анкаре журналист спросил Дональда Трампа, не умерло ли перемирие с Ираном. "Думаю, оно закончилось", — ответил президент и пустился в монолог про "больных людей" и "жестокий сброд". Разговор состоялся после новой серии взаимных ударов США и Ирана в борьбе за контроль над Ормузским проливом. Чтобы разобраться в хрупком перемирии, застопорившихся переговорах с Ираном и более широких вопросах о Турции, Украине и Китае, колумнист The Free Press Нил Фергюсон поговорил с Рафаэлой Сиверт. Он объясняет, почему перемирие развалилось, почему любое решение по проливу зависит от стран Персидского залива и почему война в Украине обострилась, пока весь мир следил за Ормузом.
Перемирие, которое так и не стало сделкой
Рафаэла Сиверт: Трамп провёл последние несколько дней в Турции на саммите НАТО. Журналист спросил его, не умер ли меморандум о взаимопонимании, не закончилось ли перемирие, и он ответил: "Думаю, оно закончилось". Это случилось после череды обменов ударами, в основном за Ормузский пролив: США обвиняли Иран в атаках на торговые суда и наносили ответные удары. Меморандум критиковали за то, что он стал для Ирана настоящим подарком судьбы — столько денег. Так зачем им было позволять ему развалиться?
Нил Фергюсон: Было бы очень странно, Рафаэла, если бы на прошлой неделе вообще прошли какие-то переговоры — иранские переговорщики целиком заняты пышными похоронами верховного лидера Али Хаменеи, которого США и Израиль убили в самом начале войны, в конце февраля. Так что отсутствие дипломатического прогресса неудивительно. А сами обмены ударами говорят о том, что идёт борьба за контроль над Ормузским проливом.
Это было предсказуемо: меморандум расплывчато описывал, какими на самом деле станут новые правила игры. Было очевидно, что к довоенному порядку, при котором США негласно гарантировали свободу судоходства, а Иран на практике её допускал, возврата не будет. Когда началась война, стало ясно: Ирану достаточно относительно небольшого числа атак, чтобы сорвать судоходство через пролив. Ни страховщик, ни судовладелец не захотят рисковать, даже если в сторону их судна летит всего один дрон. Так что нерешённый вопрос один — кто контролирует пролив.
Вместе с Филипом Зеликовым и Ричардом Хаассом мы писали в колонке для The Free Press, что проливу нужен новый международный режим контроля и что это должно было стать частью мирного соглашения. Этого не произошло. Это лишь один из множества нерешённых вопросов, которые оставил после себя меморандум.
Дипломатия по правилам нью-йоркских девелоперов
Нил Фергюсон: Я бы не назвал это традиционной дипломатией. Это не Линдон Джонсон, который пытался добиться мира во Вьетнаме через паузы в бомбардировках. Это повадки нью-йоркских девелоперов: подписываешь меморандум о взаимопонимании, но сам меморандум — ещё не окончательная сделка. Ты его подписываешь, потом твои юристы звонят их юристам, их юристы звонят твоим, ты, скорее всего, даёшь колкое интервью New York Post — и всё это просто часть игры, которая в итоге приводит к сделке. Именно так работает президент Трамп, и так же работает его зять. Дипломатией занимаются девелоперы. Я бы воспринимал эти обмены ударами как аналог гневных писем и звонков от адвокатов.
Рафаэла Сиверт: Как думаете, Иран решил, что бессрочный контроль над проливом — при любой цене в виде санкций — перевешивает всё, что могут предложить США: смягчение санкций или тот фонд на 300 миллиардов долларов на восстановление, о котором говорилось в меморандуме?
Нил Фергюсон: Не уверен, что всё настолько однозначно. Нужно помнить, что режим, сложившийся после смерти Хаменеи, — это рыхлая коалиция Корпуса стражей исламской революции (КСИР) и других сил внутри парламентской части системы. Эта коалиция не говорит в один голос — это было ясно как минимум со времён Исламабада. Так что мы видим противоречивые импульсы расколотого режима. Раскол проходит между теми, кто верит, что впереди ещё есть военные победы, которые стоит закрепить, и теми, кому нужны просто деньги.
С экономической точки зрения продолжать срывать движение через пролив — безумие: это лишь подталкивает всех остальных искать другие способы вывозить нефть из Залива. Это стимулирует саудовцев расширять свой трубопровод к Красному морю. Со временем это делает Ормузский пролив всё менее важным. Иными словами, ты в итоге контролируешь обесценивающийся актив.
Ни мира, ни войны
Нил Фергюсон: Когда вице-президент Вэнс ездил в Исламабад, расчёт строился на том, что США сделают настолько привлекательное финансовое предложение — разморозят активы вдобавок к смягчению санкций, — что иранцы, по крайней мере коррумпированная их часть, не устоят перед такими деньгами. Не думаю, что это сработало в полной мере, поэтому мы и застряли в этом состоянии "ни мира, ни войны". Помните перемирие по Шрёдингеру — которое одновременно было перемирием и не было им? Мы всё ещё где-то там.
С точки зрения администрации Трампа, одного она добилась точно: увеличила поток судов через пролив. Сейчас он, вероятно, в два-три раза выше, чем до подписания меморандума. Во внутриполитическом смысле это победа, потому что цена на нефть заметно ниже, чем была бы при продолжении войны. С возобновлением стрельбы нефть чуть подросла, но до уровня пика конфликта не вернулась. Так что мы вполне можем провести всё лето в таком режиме — с периодическими перестрелками и ракетными ударами, но без полной остановки движения.
Не думаю, что администрация Трампа может рискнуть крупной эскалацией перед промежуточными выборами. Там довольно быстро поняли, что война непопулярна, а её экономические последствия ощущаются болезненно — избиратели болезненно реагируют на рост стоимости жизни. Так что мы застряли в подвешенном состоянии. По сути, это всё, чего добился меморандум: движение через пролив выросло, а нормализации нет. И пока похороны наконец не закончатся, иранским переговорщикам попросту не до того, чтобы обсуждать, что будет с ураном. А ведь изначально речь шла именно о ядерной программе Ирана — сейчас об этом почти не говорят.
Два маршрута и пошлина, которую хочет ввести Иран
Рафаэла Сиверт: Чтобы я правильно поняла: будут взаимные обстрелы — возможно, по береговым комплексам КСИР и ракетным позициям, способным бить по торговым судам, — как минимум до промежуточных выборов в ноябре, а потом, может, стороны перестанут церемониться?
Нил Фергюсон: А иранцы продолжат преследовать суда, которые идут не по их маршруту. Напомню: сейчас через пролив идут два маршрута — вдоль иранского берега и вдоль оманского. Некоторые считают, что центральный, основной фарватер заминирован. Не знаю, так ли это на самом деле — добиться внятного ответа очень сложно, — но его избегают. Цель Ирана понятна: он хочет, чтобы всё движение шло по его стороне пролива, тогда можно будет начать нормализацию и брать плату за проход. И там прекрасно знают, что желающих заплатить, если цена не слишком высока, хватит. Именно эта нормализация иранского контроля — главная причина обстрелов, и именно её пытаются остановить США.
Проблема в том, что в Вашингтоне так и не придумали связного плана, как управлять проливом после конфликта. Пока не появится более продуманная международная схема — что-то вроде компании по управлению Ормузским проливом, о которой мы писали, с долей у всех региональных держав и США, — ситуация останется крайне нестабильной.
Игра для многих участников, которую Запад не понимает
Рафаэла Сиверт: Какие страны, кроме США, лучше всего подходят на роль управляющих проливом? И почему статус-кво вообще не может просто сохраниться — ведь неважно, есть там на самом деле мины или нет, пока Иран намекает, что они могут быть? Страховщики и судовладельцы всё равно не станут рисковать.
Нил Фергюсон: Наше предложение сделало бы все государства вокруг Персидского залива совладельцами компании по управлению Ормузским проливом, включая разминирование. США как главная военно-морская держава региона предоставляли бы эту услугу, но фактически от имени компании. У иранцев была бы своя доля, но не контрольная. Мы пытались строить эту модель по образцам XIX века — похожая схема действовала для Суэцкого канала в Египте, — а также опирались на опыт черноморских проливов, которые в своё время были серьёзной горячей точкой.
Жаль, что дальше дело не пошло, но причина понятна: среди стран Персидского залива нет единства. В частности, ОАЭ полностью встали на сторону США и Израиля против Ирана, тогда как другие — прежде всего Саудовская Аравия, но и Катар тоже — выбирают другой путь и больше не полагаются на Соединённые Штаты. Там понимают, что доктрина Картера об американском контроле над регионом мертва, а значит, регионального консенсуса о дальнейших действиях просто нет.
Вот чего не понимает большая часть американской и европейской прессы. Это игра для многих участников, а не просто США и Израиль против Ирана. Значение имеют все государства, чьи доходы так или иначе зависят от Ормузского пролива. А поскольку они не могут договориться, а ОАЭ и Саудовская Аравия находятся в открытой вражде, никто не способен предложить план, который устроил бы всех.
Турция, Эрдоган и торг за F-35
Рафаэла Сиверт: Перейдём к Турции. Трамп на саммите в Анкаре успел упрекнуть европейских союзников за то, что они держались в стороне от войны, и назвал испанцев безнадёжными. Но для меня главным было другое: отношения США и Турции, эта очевидная взаимная симпатия между Трампом и Эрдоганом, и то, что Турция хочет вернуться в программу F-35, из которой её выгнали за покупку российских систем. Что нам стоит знать об этих отношениях и при чём тут F-35?
Нил Фергюсон: Во-первых, не забывайте: Турция — член НАТО, без неё по-настоящему не обойтись, даже если она откровенно преследует собственные интересы в регионе и не раз конфликтовала с США и другими союзниками. Эрдоган — один из тех политических долгожителей, один из авторитарных лидеров, которых президент Трамп уважает именно за силу. Идейной близостью это объяснить нельзя: Эрдоган — исламистский авторитарный лидер, который так долго доминирует в турецкой политике, что уже трудно вспомнить имя его предшественника. И он оказался среди тех, кто выиграл от недавних потрясений на Ближнем Востоке.
Его видение всегда сводилось не совсем к неоосманской политике — это было бы преувеличением, — но точно к усилению роли Турции в регионе. Видно, как это перекликается с тем, что делают саудовцы. Сюда же входит враждебность к Израилю — это часть почерка Эрдогана. Но США трудно порвать с ним по простой причине: американские позиции на всём Ближнем Востоке держатся на целой сети баз и связей, уходящих корнями к раннему периоду холодной войны. Даже когда Эрдоган раздражает Вашингтон, обойтись без него по-настоящему не получается.
Это первая часть. Вторая — как всегда с Соединёнными Штатами — сколько крутого вооружения тебе достанется и получишь ли ты новейшую технику или что-то второго сорта. Американская внешняя политика строится на таком торге уже больше пары поколений, так что меня не удивляет, что в Вашингтоне торгуются вокруг доступа к F-35. Это и есть рычаг влияния США на всех своих союзников. То же самое было и с Украиной.
Тихая победа Украины на саммите
Нил Фергюсон: Мне кажется, европейцы одержали в Анкаре важную победу — сразу по двум пунктам. Во-первых, Трамп по-настоящему не атаковал главных игроков. Он прицепился к Испании, чьё правительство и так мало кто любит, и, конечно же, снова вспомнил про Гренландию. Когда президент Трамп заговаривает про Гренландию, можно быть уверенным: вас отвлекают от главного. А главной темой была Украина — страна под непрекращающимися российскими обстрелами, где российские крылатые ракеты бьют по жилым кварталам, а у украинцев не хватает ПВО, чтобы их сбивать. У них практически закончились перехватчики. Это был самый важный вопрос саммита.
Заявление Трампа о том, что Украина сможет по американской лицензии выпускать собственные Patriot, стало серьёзной победой для президента Зеленского — даже если завтра эти комплексы у него не появятся. Учитывая скорость, с которой развивается украинская оборонка — она ведь научилась делать собственные крылатые ракеты, — не думаю, что это невозможно: вполне может стать реальностью в течение года-двух.
На фоне опасений, которые были у генсека НАТО Марка Рютте — что война с Ираном приведёт к полному расколу между США и европейскими союзниками, — он наверняка вздохнул с облегчением, увидев, чем всё закончилось. Саммит вышел вполне удачным — и для Рютте, и для всех, кто хочет сохранить трансатлантические отношения и дать Украине поддержку, достаточную, чтобы выдержать эти обстрелы.
Война, которая длится дольше Первой мировой
Рафаэла Сиверт: Последней громкой историей была перепалка между Джей Ди Вэнсом, Зеленским и Трампом в Овальном кабинете. Теперь Трамп, кажется, охотнее готов передавать Украине эти новые системы. Почему именно сейчас, и что, по-вашему, должны делать США? Война длится уже четыре года — и может продлиться ещё четыре.
Нил Фергюсон: На самом деле она уже идёт пятый год. Война, которую Россия начала в феврале 2022-го, уже длится дольше Первой мировой — это поразительно. Не думаю, что в начале кто-то, включая меня самого, считал такое возможным. Большинство полагало, что Россия победит быстро — так оценивало ЦРУ, да и, кажется, британская разведка МИ-6 тоже. Потом, когда россияне провалили штурм Киева, все решили, что Путину не удалось свергнуть Зеленского и он согласится на компромисс. Вместо этого он повёл войну на истощение ценой колоссальных людских и материальных потерь для Российской Федерации.
Потери достигли такого уровня, что за месяц Россия теряет почти столько же людей, сколько США потеряли за всю войну во Вьетнаме. Поразительно, что российская военная машина продолжает работать, продвигаясь черепашьими темпами и неся такие чудовищные потери. Вдобавок к этому российская экономика испытывает серьёзное давление, и причина здесь любопытная: украинцы нашли способ — с помощью дронов и собственных ракет — бить вглубь по энергетической инфраструктуре России. Эти удары больше не ограничиваются глухой периферией или легкодоступными целями вроде Крыма. Украинцы бьют по целям в Москве, в Санкт-Петербурге, далеко за Уралом — там, куда пару лет назад дотянуться казалось немыслимым.
Мясорубка и война, которая не желает заканчиваться
Нил Фергюсон: Так что давление нарастает с обеих сторон. Война на самом деле обострилась, пока мы все обсуждали Ормузский пролив. Россияне сильнее бьют по украинским городам, украинцы сильнее бьют по России. Линия фронта остаётся чудовищной мясорубкой, где дроны убивают людей стремительно и беспощадно, а средняя продолжительность жизни российского новобранца измеряется днями. Вот какая война сейчас бушует.
Проблема посредников в том, что 28 февраля их внимание переключилось с Украины на Иран. Между Россией и Украиной наметился некоторый прогресс — хотя Зеленского и Путина в одной комнате ещё не собрали, — и война против Ирана сорвала эти переговоры. Поразительно, что при всех потерях с обеих сторон мы, кажется, ничуть не приблизились к предметным переговорам или перемирию. Путин просто не может признать провал. Он твёрдо намерен забрать себе как минимум весь Донбасс, который пока не контролирует полностью, и будет продолжать воевать за него ценой огромных потерь, и лишь тогда, возможно, появятся переговоры. Но я не думаю, что украинцы готовы смириться с потерей Донбасса, ведь они чувствуют, что вернули себе военную инициативу благодаря превосходству в дронах. Так что перед нами две войны, которые никак не желают заканчиваться: одна — между Россией и Украиной, уже пятый год, вторая — между США и Ираном. Этот конфликт, вместе с противостоянием Израиля и "Хезболлы", похоже, растянется на всё лето и может продолжаться ещё и после Дня труда (первого понедельника сентября в США).
Чему учится Китай, наблюдая со стороны
Рафаэла Сиверт: Пока эти театры военных действий продолжают полыхать, Китай сидит в стороне и наблюдает. Я помню доктрину Элбриджа Колби ещё с первого срока Трампа — идею о том, что США нужно уйти с Ближнего Востока, или хотя бы перенаправить ресурсы, чтобы сосредоточиться на китайском вызове. Никто не думал, что Украина будет всё ещё вести наземную войну в Европе. Чему Китай учится на всём этом, особенно с учётом того, что на кону судьба Тайваня?
Нил Фергюсон: Тут есть три момента. Во-первых, китайцы видят выгоду в том, что США тратят ресурсы на конфликт вроде иранского. США выпустили по Ирану немало высокотехнологичного оружия, особенно на раннем этапе операции Epic Fury, и это сильно истощило американские запасы ключевых ракет и средств ПРО. С точки зрения Пекина это хорошо. С другой стороны, в Китае понимают: американская армия продолжает набираться боевого опыта. Она постоянно воюет — а именно этого китайская армия не делала никогда, и это проблема, если Пекин когда-нибудь рискнёт пойти на Тайвань.
Именно поэтому Си Цзиньпин чистит военное руководство и пытается перестроить армию, а пока делает ставку на то, что называют "серой зоной". Вместо угроз вторжением или блокадой он пытается утвердить китайский суверенитет над Тайванем — прежде всего через контроль над торговлей. Если Китай сможет доказать, что реально контролирует, что ввозится на Тайвань и вывозится с него, он победит без единого выстрела. Так что война за Тайвань в дополнение к Украине и Ирану вряд ли вспыхнет внезапно — это маловероятно, потому что в военном отношении Китай пока не готов к большой игре.
Спонсор обеих войн
Нил Фергюсон: Второй момент: Китай поддерживает и Россию, и Иран в этих конфликтах. У Ирана до сих пор так много ракет именно потому, что все компоненты для них поставил Китай. Военная машина Путина продолжает работать именно потому, что Китай поставляет российской армии значительные объёмы техники двойного назначения, а теперь, как выясняется, и напрямую военной. Так что в каком-то смысле Китай — спонсор обоих этих конфликтов, стоящий на стороне авторитарных держав.
США по-настоящему так и не призвали Китай к ответу за это, потому что президент Трамп хочет какой-то разрядки в отношениях с Пекином. Это было ясно ещё до пекинского саммита и стало ещё очевиднее после того, как в прошлом году США проиграли торговую войну Китаю. Так что к этой оси авторитарных держав США подходят с двойственным настроем: хотят дать отпор Ирану, хотят остановить войну между Россией и Украиной, но не хотят вступать в конфронтацию с Китаем — реальным спонсором обоих этих конфликтов.
Сигнал, спрятанный в цене на нефть
Нил Фергюсон: И наконец, действительно важный момент: экономика Китая замедляется. Именно из-за Китая цена на нефть не взлетела до 125 или 150 долларов за баррель на пике конфликта — и это многие, включая меня, упустили из виду. Китай резко сократил импорт нефти во время войны между США и Ираном, и это, вероятно, главная причина, почему цены не выросли ещё сильнее. Это говорит о многом: внутренний спрос настолько слаб, что Китаю приходится делать ставку на экспорт именно потому, что дома спрос такой вялый. При всей видимости силы экономика Китая на самом деле не так уж сильна.
Разумеется, ИИ тоже нельзя обойти стороной — сегодня без этого не обходится ни один разговор, и это, по сути, четвёртый момент. Если подвести итог, самым важным событием этого года в отношениях США и Китая стал Mythos от Anthropic. С точки зрения Пекина появление сверхмощной ИИ-модели, способной провести массированную кибератаку, — это по-настоящему пугающее событие, учитывая, что Китай серьёзно отстаёт от лидеров отрасли — Anthropic и OpenAI. Это ещё одна причина, по которой Китаю приходится соблюдать осторожность: там понимают, что в конечном счёте США лидируют и по вычислительным мощностям, и по сложности моделей, а значит — лидируют и в кибервойне. Это одно из самых поразительных событий 2026 года, и в каком-то смысле мы слишком много внимания уделяли экономическим последствиям ИИ и слишком мало — стратегическим.
Как Пекин может забрать Тайвань, не сделав ни единого выстрела
Рафаэла Сиверт: Объясните для американской аудитории. К чему приведёт сценарий, который не дотягивает до полномасштабного вторжения на Тайвань? Есть грандиозные сценарии, где Китай вторгается, а тайваньцы сами поджигают свои заводы по производству полупроводников. Но ваша точка зрения более тонкая: возможно, до этого дело вообще не дойдёт, а вместо этого Пекин будет давить на внутреннюю политику Тайваня. Почему так важно, кто контролирует импорт и экспорт на острове? Как это ударит по обычному американцу?
Нил Фергюсон: Я бы порекомендовал книгу моего коллеги по Greenmantle Айка Фреймана "Defending Taiwan", которая вышла в апреле, — она хорошо показывает, насколько тяжёлой для китайской армии стала бы полномасштабная морская десантная операция на Тайване. У них просто нет опыта для операции, которая оказалась бы сложнее высадки в Нормандии. Морская блокада тоже была бы крайне рискованной — это акт войны, который наверняка вызвал бы ответ США. А вот что Китай действительно может сделать — это утвердить суверенитет над тайваньской торговлей. Корабли китайской береговой охраны вполне могут нагрянуть и заявить: это провинция Китая, с этим более-менее все согласны, так что отныне торговлю ведём мы — будем собирать пошлины на импорт и контролировать экспорт.
США не смогли бы с этим смириться, потому что это дало бы Китаю колоссальную экономическую власть. Пекин получил бы контроль над тайваньским импортом сжиженного природного газа (СПГ), при желании мог бы полностью остановить экономику Тайваня, но главное — мог бы ввести экспортные ограничения на чипы тайваньской TSMC, безусловно главного производителя топовых процессоров, от которых зависит весь бум искусственного интеллекта. В этом смысле Тайваньский пролив экономически значит даже больше, чем Ормузский. Да, 20 процентов мировых поставок нефти — это серьёзно, плюс СПГ и удобрения, но через Тайваньский пролив проходит 90 процентов графических процессоров Nvidia — почти все самые передовые чипы, которые выпускают заводы TSMC.
Дилемма, которую Трампу не избежать
Нил Фергюсон: В случае войны давно ведутся разговоры о том, что либо сами тайваньцы, либо американцы взорвут эти заводы, чтобы они не достались Китаю. Но подумайте об экономических последствиях: взорвав заводы, вы одновременно обрушите американский фондовый рынок. Так что такой сценарий выглядит всё менее правдоподобным. Китаю, судя по всему, нужно установить контроль над Тайванем без единого выстрела, а затем сказать миру: вы же не хотите, чтобы заводы TSMC взлетели на воздух, а с нами всё будет спокойно. Мы тоже не хотим их взрывать и не хотим, чтобы нидерландская ASML прекратила поставлять на Тайвань литографическое оборудование. Именно мы за сохранение статус-кво. Мы просто хотим управлять политикой, потому что это провинция Китая.
Перед лицом такой дилеммы многие правительства предпочтут либо смириться с тем, что Тайвань превратится в подобие Гонконга — Китай рулит политикой, а экономика продолжает работать как ни в чём не бывало, — либо рискнуть полномасштабной войной, в которой на эскалацию придётся идти именно американцам. С точки зрения Си Цзиньпина, это оптимальная стратегия. Создаётся ситуация, похожая на юридическую войну: формально ты просто утверждаешь контроль над собственной торговлей. Ты не идёшь на войну, ты действуешь через международное право, и множество корпораций просто смирятся. США в итоге останутся с относительно небольшим числом союзников, готовых на эскалацию, но всё равно вынуждены будут что-то предпринять — вероятно, организовать воздушный или морской мост, коридор, чтобы Тайвань не оказался под полным контролем Китая. Для Индо-Тихоокеанского командования это крайне рискованная и сложная задача.
Именно так, судя по всему, и будет развиваться тайваньский кризис — не через обычную войну, не через блокаду, а через серую зону, в которой Китай утверждает свой суверенитет, а США предстоит решить: вступить в схватку или отпустить ситуацию — так же, как отпустили Гонконг, — и надеяться, что экономические последствия окажутся минимальными. Это станет огромной дилеммой, и я думаю, что в какой-то момент президенту Трампу придётся с ней столкнуться ещё до того, как он покинет Белый дом.
Рафаэла Сиверт: Нам определённо стоит позвать вас ещё раз для более долгого разговора о Китае, ИИ и о том, как мы вообще оказались в мире, где 90 процентов передовых полупроводников производятся на острове, на который претендует Китай. Нил Фергюсон, огромное спасибо, что пришли.
Нил Фергюсон: Спасибо, Рафаэла.
